Неточные совпадения
— О, это одна из достойнейших
женщин, каких только я знаю, —
отвечал Чичиков.
— Во-первых, княгиня —
женщина сорока пяти лет, —
отвечал Вернер, — у нее прекрасный желудок, но кровь испорчена; на щеках красные пятна.
— Mon cher, —
отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон: — je meprise les femmes pour ne pas les aimer, car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule. [Милый мой, я презираю
женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой (фр.).]
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем.
Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» —
отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.
— Дьявол, а не
женщина! —
отвечал он, — только я вам даю мое честное слово, что она будет моя…
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что, кроме дворников, там стояло тогда еще несколько человек, стояли и
женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог он вспомнить и даже теперь не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то
ответил ему тогда, обернулся к нему…
— В разврате! Ну вот вы куда! А впрочем, по порядку прежде
отвечу вам насчет
женщины вообще; знаете, я расположен болтать. Скажите, для чего я буду себя сдерживать? Зачем же бросать
женщин, коли я хоть до них охотник? По крайней мере, занятие.
— Умер, —
отвечал Раскольников. — Был доктор, был священник, все в порядке. Не беспокойте очень бедную
женщину, она и без того в чахотке. Ободрите ее, если чем можете… Ведь вы добрый человек, я знаю… — прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
Штольц не
отвечал ему. Он соображал: «Брат переехал, хозяйство пошло плохо — и точно оно так: все смотрит голо, бедно, грязно! Что ж хозяйка за
женщина? Обломов хвалит ее! она смотрит за ним; он говорит о ней с жаром…»
— Да, — задумчиво
отвечал Левин, — необыкновенная
женщина! Не то что умна, но сердечная удивительно. Ужасно жалко ее!
Она вспомнила, как она рассказала почти признание, которое ей сделал в Петербурге молодой подчиненный ее мужа, и как Алексей Александрович
ответил, что, живя в свете, всякая
женщина может подвергнуться этому, но что он доверяется вполне ее такту и никогда не позволит себе унизить ее и себя до ревности.
Она не
отвечала. Пристально глядя на него, на его лицо, руки, она вспоминала со всеми подробностями сцену вчерашнего примирения и его страстные ласки. «Эти, точно такие же ласки он расточал и будет и хочет расточать другим
женщинам!» думала она.
Не одни сестры, приятельницы и родные следили за всеми подробностями священнодействия; посторонние
женщины, зрительницы, с волнением, захватывающим дыхание, следили, боясь упустить каждое движение, выражение лица жениха и невесты и с досадой не
отвечали и часто не слыхали речей равнодушных мужчин, делавших шутливые или посторонние замечания.
— Она дружна с Варей, и это единственные
женщины петербургские, с которыми мне приятно видеться, — улыбаясь
ответил Вронский. Он улыбался тому, что предвидел тему, на которую обратится разговор, и это было ему приятно.
— Да ведь ты не знаешь, —
ответил Аркадий, — ведь он львом был в свое время. Я когда-нибудь расскажу тебе его историю. Ведь он красавцем был, голову кружил
женщинам.
— Есть, —
отвечала Евдоксия, — да все они такие пустые. Например, mon amie [Моя приятельница (фр.).] Одинцова — недурна. Жаль, что репутация у ней какая-то… Впрочем, это бы ничего, но никакой свободы воззрения, никакой ширины, ничего… этого. Всю систему воспитания надобно переменить. Я об этом уже думала; наши
женщины очень дурно воспитаны.
— Куда ты? — тревожно спросила
женщина, он
ответил...
— Да у него и не видно головы-то, все только живот, начиная с цилиндра до сапог, —
ответила женщина. — Смешно, что царь — штатский, вроде купца, — говорила она. — И черное ведро на голове — чего-нибудь другое надо бы для важности, хоть камилавку, как протопопы носят, а то у нас полицеймейстер красивее одет.
— Ты сегодня поздно, Лиз! — сказала она.
Женщина в белом села к свободному столу, звучно
ответив...
— Никогда, —
отвечала женщина, нахмурив брови, отрицательно качнув головой.
— Да я — не умею! —
ответила женщина, смеясь очень добрым смехом.
— Таисья, — › очень тихо
ответила женщина, взяв папиросу из его пальцев: — Но, когда меня зовут Тося, я кажусь сама себе моложе. Мне ведь уже двадцать пять.
Она стояла пред ним в дорогом платье, такая пышная, мощная, стояла, чуть наклонив лицо, и хорошие глаза ее смотрели строго, пытливо. Клим не успел
ответить, в прихожей раздался голос Лютова. Алина обернулась туда, вошел Лютов, ведя за руку маленькую
женщину с гладкими волосами рыжего цвета.
На вызов этот
ответило не более десятка голосов. Обгоняя Самгина, толкая его,
женщина в сером халате, с повязкой «Красного Креста» на рукаве, громко сказала...
О себе он наговорил чепухи, а на вопрос о революции строго
ответил, что об этом не говорят с
женщиной в постели, и ему показалось, что ответ этот еще выше поднял его в глазах Бланш.
Однажды, в темноте, она стала назойливо расспрашивать его, что испытал он, впервые обладая
женщиной? Подумав, Клим
ответил...
— А у меня сожитель такой же масти, — по-деревенски, нараспев и необыкновенным каким-то голосом
ответила женщина. — Вы — уголовный?
Место Анфимьевны заняла тощая плоскогрудая
женщина неопределенного возраста; молчаливая, как тюремный надзиратель, она двигалась деревянно, неприятно смотрела прямо в лицо, — глаза у нее мутновато-стеклянные; когда Варвара приказывала ей что-нибудь, она, с явным усилием размыкая тонкие, всегда плотно сжатые губы,
отвечала двумя словами...
— Тем же порядком, как все, —
ответила женщина, двинув плечом и не открывая глаз.
—
Женщины тоже пойдут? — спросил Самгин Туробоева. Неприятно высоким и скрипучим голосом
ответил извозчик...
С полною достоверностью
отвечать на этот вопрос, разумеется, нельзя, но если позволительно допустить в столь важном предмете догадки, то можно предположить одно из двух: или что в Двоекурове, при немалом его росте (около трех аршин), предполагался какой-то особенный талант (например, нравиться
женщинам), которого он не оправдал, или что на него было возложено поручение, которого он, сробев, не выполнил.
— Ничего-с, —
ответил мужской голос, хотя и вежливо, но прежде всего с настойчивым и твердым достоинством. Видимо, преобладал мужчина, а заигрывала
женщина. «Мужчина — это, кажется, Смердяков, — подумал Алеша, — по крайней мере по голосу, а дама — это, верно, хозяйки здешнего домика дочь, которая из Москвы приехала, платье со шлейфом носит и за супом к Марфе Игнатьевне ходит…»
— Какая я тебе Наташа, я Марья, — крикливо
ответила торговка, далеко еще не старая
женщина.
Нехлюдов отошел и пошел искать начальника, чтоб просить его о рожающей
женщине и о Тарасе, но долго не мог найти его и добиться ответа от конвойных. Они были в большой суете: одни вели куда-то какого-то арестанта, другие бегали закупать себе провизию и размещали свои вещи по вагонам, третьи прислуживали даме, ехавшей с конвойным офицером, и неохотно
отвечали на вопросы Нехлюдова.
Нехлюдов удивился вопросу, но, взглянув на мальчика и увидав серьезное, осмысленное лицо с внимательными, живыми глазами, серьезно
ответил ему, что ждет знакомую
женщину.
— Да, я бы желал видеть одну
женщину из заключенных, — с тою же напряженною вежливостью
отвечал Нехлюдов.
Вера
отвечала ей таким же продолжительным взглядом. Обе
женщины говорили глазами и, казалось, понимали друг друга.
А он думал часто, сидя как убитый, в злом молчании, около нее, не слушая ее простодушного лепета, не
отвечая на кроткие ласки: «Нет — это не та
женщина, которая, как сильная река, ворвется в жизнь, унесет все преграды, разольется по полям.
Его встретила хозяйка квартиры, пожилая
женщина, чиновница, молча, опустив глаза, как будто с укоризной
отвечала на поклон, а на вопрос его, сделанный шепотом, с дрожью: «Что она?» — ничего не сказала, а только пропустила его вперед, осторожно затворила за ним дверь и сама ушла.
16-го числа выступить не удалось. Задерживали проводники-китайцы. Они явились на другой день около полудня. Тазы провожали нас от одной фанзы до другой, прося зайти к ним хоть на минутку. По адресу Дерсу сыпались приветствия,
женщины и дети махали ему руками. Он
отвечал им тем же. Так от одной фанзы до другой, с постоянными задержками, мы дошли наконец до последнего тазовского жилья, чему я, откровенно говоря, очень порадовался.
— Вам не угодно
отвечать. Я не имею права продолжать расспросов. Но я могу просить у вас дозволения рассказать вам о себе самом то, что может послужить к увеличению доверия между нами? Да? благодарю вас. От чего бы то ни было, но вы страдаете? Я также. Я страстно люблю
женщину, которая даже не знает и никогда не должна узнать, что я люблю ее. Жалеете ли вы меня?
— Милое дитя мое, — сказала Жюли, вошедши в комнату Верочки: — ваша мать очень дурная
женщина. Но чтобы мне знать, как говорить с вами, прошу вас, расскажите, как и зачем вы были вчера в театре? Я уже знаю все это от мужа, но из вашего рассказа я узнаю ваш характер. Не опасайтесь меня. — Выслушавши Верочку, она сказала: — Да, с вами можно говорить, вы имеете характер, — и в самых осторожных, деликатных выражениях рассказала ей о вчерашнем пари; на это Верочка
отвечала рассказом о предложении кататься.
И
отвечала женщина: вижу как бы бога, выходящего из земли.
— Успокойся, успокойся, все перемелется. Ты постарайся, чтоб сестра перестала сердиться на тебя, она
женщина больная, надобно ей уступить, она ведь все ж добра тебе желает; ну, а насильно тебя замуж не отдадут, за это я тебе
отвечаю.
— Ну, это ничего, свои люди, сейчас доскажу. Графиня, красивая
женщина и еще в цвете лет, подошла к руке и осведомилась о здоровье, на что Ольга Александровна
отвечала, что чувствует себя очень дурно; потом, назвавши меня, прибавила ей...
— Да-с, вступаю в законный брак, —
ответил он застенчиво. Я удивлялся героической отваге
женщины, решающейся идти за этого доброго, но уж чересчур некрасивого человека. Но когда, через две-три недели, я увидел у него в доме девочку лет восьмнадцати, не то чтоб красивую, но смазливенькую и с живыми глазками, тогда я стал смотреть на него как на героя.
— Нельзя тебе знать! —
ответила она угрюмо, но все-таки рассказала кратко: был у этой
женщины муж, чиновник Воронов, захотелось ему получить другой, высокий чин, он и продал жену начальнику своему, а тот ее увез куда-то, и два года она дома не жила. А когда воротилась — дети ее, мальчик и девочка, померли уже, муж — проиграл казенные деньги и сидел в тюрьме. И вот с горя
женщина начала пить, гулять, буянить. Каждый праздник к вечеру ее забирает полиция…
Половодов внимательно посмотрел на девушку; она
ответила ему странной улыбкой, в которой были перемешаны и сожаление, и гордость, и что-то такое… «бабье», сказал бы Половодов, если бы эта улыбка принадлежала не Зосе Ляховской, а другой
женщине.
— Помилуйте, Марья Степановна: я нарочно ехала предупредить вас, — не без чувства собственного достоинства
отвечала Хиония Алексеевна, напрасно стараясь своими костлявыми руками затянуть корсет Верочки. — Ах, Верочка… Ведь это ужасно: у
женщины прежде всего талия… Мужчины некоторые сначала на талию посмотрят, а потом на лицо.
Когда одну
женщину свободного состояния спросили на следствии, откуда у нее деньги, она
ответила: «Заработала своим телом».